Философия истории в романе «Война и мир»
Философия истории в романе «Война и мир» — совокупность историософских взглядов Льва Николаевича Толстого, изложенных и художественно воплощённых в романе-эпопее «Война и мир» (1863—1869). Эти взгляды занимают в произведении не подчинённое, а равноправное с художественной тканью место: значительную часть второго тома, многочисленные авторские отступления и весь второй эпилог Толстой посвящает не сюжету, а полемическому философскому трактату о природе исторического процесса. Историософия «Войны и мира» считается одним из самых развёрнутых художественно-философских высказываний XIX века о смысле истории и до сих пор остаётся предметом активных дискуссий среди историков, философов и литературоведов.
Общая характеристика[править]
Размышления Толстого об истории пронизывают весь роман, но особенно концентрированно представлены в трёх местах: в авторских отступлениях третьего и четвёртого томов, в первой части первого эпилога и, наконец, во втором эпилоге, который написан как самостоятельное философское рассуждение и почти не содержит фабулы. Эта композиционная особенность вызывала недоумение уже у первых читателей: критики упрекали автора в нарушении жанровых границ, тогда как сам Толстой настаивал, что без философской рамы роман теряет смысл.
В письмах и черновиках Толстой неоднократно указывал, что он писал не исторический роман в привычном смысле, а произведение, цель которого — поставить под сомнение саму возможность «исторической науки» в её современной форме. В одном из набросков предисловия он прямо писал: «Я не мог бы рассказать того, что я хотел рассказать, ни в форме истории, ни в форме романа».
Истоки и контекст[править]
Влияния[править]
На формирование историософии Толстого повлияли:
- французские традиционалисты и в особенности Жозеф де Местр, чьи «Санкт-Петербургские вечера» Толстой читал в период работы над романом и из которых почерпнул идею о непостижимости провидения и иронию над «великими людьми»;
- Артур Шопенгауэр, чтение которого в 1860-е годы укрепило толстовское представление о неосознанной воле как движущей силе истории;
- Прудон, у которого Толстой заимствовал само заглавие «Война и мир» (La Guerre et la Paix, 1861) и ряд социально-исторических интуиций;
- русские славянофилы, противопоставлявшие народное начало — государственному и индивидуально-героическому;
- критическое отношение к французским историкам Наполеоновской эпохи (Тьер, Михайловский-Данилевский), чьи труды Толстой штудировал и одновременно опровергал.
Полемический характер[править]
Историософия «Войны и мира» носит подчёркнуто полемический характер. Толстой выступает против двух доминировавших в XIX веке моделей объяснения истории: «героической» (великий человек как двигатель истории) и «рационалистической» (история как осуществление разумных идей или политических программ). Обе он считает не только ложными, но и нравственно опасными, поскольку они оправдывают насилие именем «исторической необходимости».
Основные положения[править]
Критика «теории великого человека»[править]
Центральный тезис Толстого состоит в отрицании решающей роли отдельной личности в истории. Великий человек, по Толстому, — это лишь «ярлык», который историки задним числом наклеивают на стихийно сложившееся событие. Полководцы, императоры и министры, убеждённые в том, что они управляют событиями, на самом деле управляются ими: они выполняют ту функцию, которую им предписывает совокупность миллионов мелких воль и обстоятельств.
Эта мысль развёрнута в знаменитой метафоре: царь — раб истории. Чем выше человек стоит на общественной лестнице, тем меньше у него подлинной свободы и тем более он скован необходимостью.
Образ Наполеона[править]
Образ Наполеона в романе подчинён этой философии. Толстой намеренно лишает французского императора всех черт гения, свойственных ему в трудах европейских историков. Наполеон у Толстого — самовлюблённый, мелочный, склонный к позёрству человек, который искренне верит, что от его приказаний зависит ход сражений, тогда как на деле ни один из его приказов под Бородином не был выполнен в том виде, в каком он был отдан. Этот образ — не личная карикатура, а художественная иллюстрация к философскому тезису о бессилии «великого человека».
Образ Кутузова[править]
Полярный Наполеону образ — Михаил Илларионович Кутузов. Кутузов у Толстого мудр именно потому, что не пытается управлять событиями, а чувствует их направление и умеет не мешать им развиваться. Он спит на военных советах, отказывается от сложных диспозиций, доверяет «духу войска». В этом сознательном отказе от индивидуальной воли Толстой видит высшую форму исторической мудрости — способность совпасть со стихийным движением народа.
Дифференциальное и интегральное в истории[править]
Один из самых известных образов историософии Толстого — математическая аналогия, развёрнутая в третьем томе и втором эпилоге. Толстой утверждает, что традиционная история занимается «отдельными» историческими лицами и событиями, тогда как подлинный исторический процесс складывается из суммы бесконечно малых действий миллионов людей. Чтобы понять историю, нужно «взять интеграл» — учесть совокупность этих микродвижений. Историки же, по Толстому, занимаются дифференциалами и потому неизбежно приходят к ложным выводам.
Этот образ предвосхищает позднейшие идеи социальной статистики и так называемой «истории снизу» (history from below), получившие развитие лишь в XX веке.
Свобода и необходимость[править]
Второй эпилог почти целиком посвящён разрешению антиномии свободы и необходимости. Толстой формулирует её так: чем больше мы знаем о причинах поступка, тем меньше в нём остаётся свободы; чем меньше знаем — тем больше. Полная свобода и полная необходимость — два предельных полюса, между которыми находится всякий человеческий поступок. Историческая наука, занимающаяся прошлым, должна, по Толстому, исходить из принципа необходимости, признав, что свободная воля — иллюзия сознания, тогда как реальные действия людей подчинены неосознаваемым законам.
Этот вывод нередко сближают с детерминизмом Спинозы и одновременно — с провиденциализмом де Местра. Сам Толстой настаивал, что его мысль не сводится ни к тому, ни к другому: он говорит не о Боге и не о механической причинности, а о неизвестном законе, действующем через миллионы воль.
Народ как субъект истории[править]
В противоположность «великим людям» подлинным субъектом истории у Толстого выступает народ. Именно «дух войска», коллективное настроение, нравственная сила миллионов крестьян, ополченцев и солдат решает исход войны 1812 года. Эта концепция близка славянофильским идеям, но у Толстого она лишена националистического пафоса: «народ» для него — это не русские в этническом смысле, а совокупность простых людей, действующих в исторической стихии.
Художественное воплощение[править]
Бородинское сражение[править]
Бородинское сражение в третьем томе — кульминация философии истории в романе. Толстой намеренно изображает битву через восприятие людей, которые ничего о ней не понимают: Пьер Безухов бродит по полю в белой шляпе, не различая своих и чужих; адъютанты привозят Наполеону отчёты, не имеющие отношения к реальности; рядовые офицеры действуют вопреки приказам и именно потому правильно. Все попытки полководцев «управлять» сражением проваливаются, и тем не менее происходит победа — нравственная победа русского войска, которое отказывается признать себя побеждённым.
Совет в Филях и оставление Москвы[править]
Решение Кутузова оставить Москву — ещё один концентрированный пример толстовской историософии. Кутузов не «принимает» это решение в обычном смысле: оно созревает само, как естественный результат сложившейся ситуации, а полководец лишь произносит слова, которые подтверждают уже свершившееся.
Партизанская война[править]
Партизанская война, описанная в четвёртом томе, для Толстого — пример действия «дубины народной войны», стихийного исторического процесса, не подчинённого ни одной из сторон. Командиры партизанских отрядов вроде Денисова и Долохова — не герои в романтическом смысле, а проводники народной воли.
Второй эпилог[править]
Второй эпилог состоит из двенадцати глав и представляет собой философско-исторический трактат, в котором Толстой систематически излагает свои взгляды без художественной оболочки. Здесь рассматриваются: понятие силы в истории, природа власти, отношение свободы и необходимости, методология исторической науки. Эпилог завершается утверждением, что историческая наука должна, подобно естественным наукам, отказаться от понятия свободной воли как объяснительного принципа и признать, что человеческое поведение в массе подчиняется неизвестным законам.
Многие читатели — от современников Толстого до сегодняшнего дня — пропускают второй эпилог, считая его излишним; другие, напротив, видят в нём смысловой ключ ко всему роману.
Восприятие и критика[править]
Современники[править]
Историософия «Войны и мира» вызвала острую полемику сразу после публикации. Иван Тургенев называл философские отступления «балаганом» и сожалел, что «такой великий художник» позволяет себе столько «теоретического шарлатанства». Николай Страхов, напротив, видел в этих отступлениях вершину русской мысли и посвятил им большую статью. Достоевский оценил историческую часть романа сдержанно, заметив, однако, что Толстой здесь «бьёт по самому больному месту европейской цивилизации».
Профессиональные историки — в частности, М. И. Богданович и М. П. Драгоманов — упрекали Толстого в фактических неточностях и тенденциозности при изображении военных событий 1812 года. Толстой отвечал, что не претендует на роль историка и сознательно противопоставляет «правде историков» художественную правду.
XX век[править]
В XX веке историософия «Войны и мира» была переосмыслена в нескольких направлениях:
Исайя Берлин в эссе «Ёж и лиса» (The Hedgehog and the Fox, 1953) показал, что Толстой по природе был «лисой» — мыслителем, склонным к множественности и эмпирике, — но всю жизнь стремился стать «ежом», то есть монистом, ищущим единый объясняющий принцип. Историософия «Войны и мира», по Берлину, — это и есть драматическое столкновение «лисьего» художественного зрения с «ежиной» философской программой.
Жорж Лукач видел в романе одну из вершин европейского реализма и интерпретировал толстовскую философию истории как гениальное предвосхищение исторического материализма, хотя и облечённое в идеалистическую форму.
Русские формалисты и впоследствии Виктор Шкловский анализировали приёмы «остранения», с помощью которых Толстой деконструирует героические нарративы.
В академической истории толстовская концепция «истории снизу» стала рассматриваться как ранний предшественник школы «Анналов» и микроистории.
Современные дискуссии[править]
Современные исследователи (Г. Морсон, Д. Орвин, А. Зорин и другие) подчёркивают, что историософия Толстого не является логически замкнутой системой: в ней сосуществуют детерминистические и провиденциалистические мотивы, эмпирический скептицизм и романтическая вера в «дух народа». Именно эта внутренняя напряжённость, по мнению многих, и придаёт философии «Войны и мира» художественную силу — она остаётся живой именно потому, что не сводится к доктрине.
Влияние[править]
Историософия «Войны и мира» оказала влияние, далеко выходящее за пределы литературы:
- на русскую общественную мысль конца XIX — начала XX века, в особенности на толстовское движение и на философов-непротивленцев;
- на европейскую антиэлитарную и антимилитаристскую мысль (Ромен Роллан, Ганди, отчасти ранний Хемингуэй);
- на развитие жанра исторического романа в XX веке (Фолкнер, Гроссман в «Жизни и судьбе» открыто следует толстовской модели);
- на философию истории как академическую дисциплину — через посредничество Берлина и постмодернистских критиков «больших нарративов».
См. также[править]
Литература[править]
- Толстой Л. Н. Война и мир. — М.: Художественная литература, 1968. (Собрание сочинений в 12 т., т. 4—7).
- Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу книги «Война и мир» // Русский архив, 1868.
- Берлин И. Ёж и лиса. — М.: Новое издательство, 2017.
- Морсон Г. Хроники войны и мира. — М.: НЛО, 2019.
- Орвин Д. Искусство и мысль Толстого. — Princeton University Press, 1993.
- Зорин А. Жизнь Льва Толстого. Опыт прочтения. — М.: НЛО, 2020.
- Шкловский В. Б. Лев Толстой. — М.: Молодая гвардия, 1963.
- Lukács G. The Historical Novel. — London, 1962.
Ссылки[править]
- Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу книги «Война и мир» // Русский архив. — 1868. — № 3.
- Berlin I. The Hedgehog and the Fox: An Essay on Tolstoy's View of History. — London: Weidenfeld & Nicolson, 1953.
- Эпилог второй романа «Война и мир», главы I—XII.