Петербургский миф

Материал из Циклопедии
Перейти к: навигация, поиск

Петербургский миф — это художественно воплощённое явление, через которое определяется самобытность культуры Санкт-Петербурга.

В. Н. Топоров выделяет следующие типы петербургских мифов: миф творения (основной миф о возникновении города), исторические мифологизированные предания, связанные с императорами и видными историческими деятелями, эсхатологические мифы о гибели города, литературные мифы, а также «урочищные» и «культовые» мифы.

Содержание

[править] История возникновения Петербургского мифа

Миф о Петербурге — предсказание его скорой и неминуемой гибели, исходившее из кругов антипетровской оппозиции — зарождается в 1722 году с появлением слухов о зловещих знамениях в петербургском Троицком соборе, которые возникли среди духовенства и вскоре расползлись по всему городу: «Петербургу быть пусту!» Занимательно, что дьякон от Троицы, который первым разнес слух о грозящем запустении Петербурга, был осужден на три года каторги.

Идейные тенденции пророчеств о скорой гибели нового города, сильно пугавших народ, совпадали с известной традицией русского клерикализма, с предсказанием всемирно-исторической миссии Москвы: «Два Рима падоша, а третий стоит, а четвёртому не быти». Своеволие дерзкого императора Петра, назвавшего свою столицу в честь святого Петра, первого епископа Рима, ассоциировалось во многих русских умах с понятием «четвертого Рима», обречённого пасть жертвой божьей кары. Этим объясняется, почему в основе петербургской легенды лежит представление о неотвратимом возмездии.

Первородный грех Петербурга заключался в том, что его горделивая красота куплена ценой мученической смерти подневольных строителей города. Петербург вырос на костях русских мужиков, безвинно погибших в ходе строительства; их количество, например, датский посол, исчислял в 60 тысяч человек.

Таким образом, можно сказать, что петербургская легенда — это своего рода социальный протест, выраженный в фантасмагорической (а впоследствии — и художественной) форме. Выражением его же можно считать и две легенды о Петре Великом, одна из которых гласила, что он — самозванец, а другая, что — антихрист.

[править] Петербургский текст

К началу XIX века успел сложиться петербургский фольклор — целая система слухов и сказаний, включавшая, например, такие политические слухи, как подмена Петра I в Неметчине и чудесное спасение Петра III. Основными мотивами и темами петербургского мифа той поры стала идея «неестественности» Петербурга («четвертому Риму не быти») и его обреченности на гибель от воды. Основными героями легенды явились призраки, неприкаянные души. Особенно прочно вошли в петербургский фольклор призраки русских царей. Так, к примеру, вскоре после 1801 года возник слух, что по заброшенному Михайловскому замку бродит ночами тень императора Павла.

[править] Петербургский миф в творчестве Пушкина

Особую роль в создании петербургского мифа играет искусство: в частности — литература. В русской литературе XVIII века находит ясное отражение двойственное представление о Петербурге и его создателе: с одной стороны он воспринимается как чудо-град, выросший на болоте вопреки стихиям; с другой — как проклятый город, порождение Антихриста.

Первым обе эти стороны петербургского мифа объединил в своем творчестве Пушкин, вместив их в рамки одного произведения —поэмы «Медный всадник». Окончательного суждения у Пушкина нет, оба образа города (и Петра) для поэта равноправны, что не только делает произведение многогранным, но и составляет его непреходящую ценность.

В поэме «Медный всадник» Пушкин отвергает как классицистическую, так и романтическую — привычные и свойственные его современникам трактовки темы Петербурга. Пушкин по сути создаёт революционно новый для русской литературы образ Петербурга, где Петр противопоставлен не стихии, а «маленькому человеку» — совершенно новому лицу трагедии. Если в антитезе «герой-стихия» Петр представлял человечество, то в антитезе «герой-маленький человек» возникает принципиально иное отношение. «Властелин судьбы» (этой формулой поэт снимает антитезу героя и стихии, могучего тирана и Провидения) всю ночь преследует Евгения, дерзнувшего бросить вызов собственной судьбе. В своей книге «Достоевский и романтический реализм» Д. Фэнгер говорит о том, что в «Медном всаднике» впервые звучит трагическая нота Петербурга: «Абстрактному величию противопоставлена конкретная гибель смиренных людей, общественному подвигу — частная жертва».

Пушкин не поёт традиционных для своей эпохи казённых дифирамбов Петербургу, а, опираясь на возвышенную фантасмагорию петербургского фольклора, создает новый образ северной столицы — трагически красивый образ города-безумца. Внимательный интерес Пушкина к петербургскому фольклору проявился и в его устной сказке «Уединенный домик на Васильевском острове», обработанной Титовым в 1829 году, и в «Пиковой даме», сюжет которой связан с одним из мотивов петербургской легенды (приезд в Петербург Калиостро, показавшего Зоричу беспроигрышную комбинацию в фараоне).

[править] Петербургский миф в творчестве Гоголя

Петербург Гоголя — это город-призрак, город-обман. В «Невском проспекте» он назван «фантасмагорией». Фантасмагоричны в этом городе-обмане, однако, не только роскошные проспекты и променады: каждый его закоулок как будто освещен странным, неверным светом. В «Шинели» Гоголь обращается к ещё одному образу петербургской легенды — мотиву живого мертвеца. Свойственная Гоголю интерпретация петербургского мифа как такового выражается в бессмысленности Петербурга, возникшей в результате игры дьявольских сил, неотделимых от социального контекста окружающей действительности.

В гоголевском «Портрете» демонический ростовщик живёт после смерти. Для Гоголя вмешательство демонических сил реально и в них воплощена идея социального возмездия, то самое «Ужо тебе», которое с самого начала и было идеей петербургской легенды.

Оригинально гоголевское видение маленького человека: из преследуемого (как в «Медном всаднике») в его произведениях маленький человек становится преследователем и теперь полемизирует не столько с величественными реалиями стихии, сколько с бюрократической дьяволиадой.

[править] Петербургский миф в творчестве Достоевского

В современном ему контексте расцвета реализма Достоевский возрождает дух петербургского мифа, давая ему новую жизнь. При этом писатель опирается на традиционно гоголевский синтез гиперболизированной пошлости и фантастики, в историко-философском осмыслении темы, однако, наследуя Пушкину.

Петербург Достоевского — это город мокрого снега, бездомных собак и нищих, сквозь мрачную прозу которого явственно слышен голос поэзии мистического трагизма. Так, в «Записках из подполья» мы вновь сталкиваемся с гоголевскими живыми мертвецами: "Грязь да болото, хоть стучи себе там по ночам, когда мертвецы встают, в гробовую крышу: «Пустите, добрые люди, на свет пожить! Я жила — жизни не видала, моя жизнь на обтирку пошла, её в кабаке на Сенной пропили; пустите, добрые люди, ещё раз на свете пожить!»

Трагическая фантастика Достоевского произрастает из гиперболизации окружающей автора пошлости и бренности и выражается путём жесточайшей гиперболизации быта.

[править] Петербургский миф в творчестве символистов

Символистское видение «петербургского мифа» вырастает из контекста уже созданных произведений о Петербурге (главным образом — относящихся к XIX столетию). Основным ядром «петербургского текста» XIX в., вычленяемым символистами 1900-х гг., можно считать «Медный всадник» и «Пиковую даму» Пушкина, «Петербургские повести» Гоголя, а также такие произведения Достоевского, как «Бедные люди», «Двойник», «Хозяйка», «Записки из подполья», «Преступление и наказание», «Идиот» и «Подросток».

Говоря о феномене петербургской литературы символистов, имеет смысл классифицировать эти произведения по мотивам. Так, можно выделить подгруппу текстов, где с Петербургом связан мотив маски, маскарада, ряженья (линия, берущая начало в арлекинаде ранней лирики Блока и следующая через его «Балаганчик» и «Снежную маску», к «Петербургу» Белого и символизму и постсимволизму 1910-х гг.; как ретроспективный символ этого десятилетия, присутствует данный мотив и в ахматовской «Поэме без героя»).

Семантика «петербургского текста» у русских символистов во многом формируется как реализация общесимволистского «мифа о Петербурге», возникающего, в свою очередь, при включении «петербургского мифа» в «основной миф» русского символизма.

[править] Тексты русской рок-поэзии и петербургский миф

Современная попытка литературного воплощения петербургского мифа прослеживается в текстах рок-композиций Б. Гребенщикова, А. Башлачёва и Ю. Шевчука, посвященных Санкт-Петербургу. Наиболее явными примерами подобных композиций можно считать следующие: «Дорога 21», «Пески Петербурга», «Вавилон», «Молодые львы», «Государыня» Б. Гребенщикова; «Черный пес Петербург», «Суббота», «Ленинград» Ю. Шевчука; «Петербургская свадьба» и «Абсолютный вахтер» А. Башлачева. Своего рода ключ к пониманию той позиции, которой придерживаются в воплощении петербургского мифа отечественные рок-поэты — это фраза из «Египетской марки» Мандельштама: «Страшно подумать, что наша жизнь — это повесть без фабулы и героя, сделанная из пустоты и стекла, из горячего лепета одних отступлений, из петербургского инфлуэнцного бреда.»

[править] Литература

  • Семевский М. И. Слово и дело: 1700—1725. — СПб., 1886. — С. 95.
  • Ключевский В. О. Сочинения. — Т. 4. — М., 1958. — С. 226.
  • Анциферов Н. П. Быль и миф Петербурга. — Пг., 1924.
  • Томашевский Б. В. Пушкин. — Кн. 2-я. — М.—Л., 1961. — С. 409.
  • Пушкин. Итоги и проблемы изучения. — М.—Л., 1961. — С. 406.
  • Fanger D. Dostoevsky and Romantic Realism. — Cambridge, Mass., 1965. — P. 104—106.
Персональные инструменты
Пространства имён

Варианты
Действия
Навигация
Инструменты