Гносеологические проблемы марксизма

Гносеологические проблемы марксизма — проблемы научности марксизма, его познавательной силы и т. д.

Общие рассмотрения

Мировая популярность марксизма в XIX и начале ХХ столетия была вызвана в том числе и научным статусом теории. Социология XIX столетия — это прежде всего социология Маркса, Дюркгейма и Вебера, то есть марксистская социология это по меньшей мере треть социологии начала ХХ века (см. хотя бы Философские основания социологии). Однако в конце ХХ столетия научность марксизма стала вызывать вопросы, которые марксисты чаще всего просто игнорируют.

Основным гносеологическим утверждением марксизма является «Практика — критерий истины». Хотя именно так лаконично Маркс и Энгельс эту мысль и не формулировали, но сходные формулировки можно найти в их работах (Маркс К. «Тезисы о Фейербахе» и Энгельс Ф. «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»),. И если в философском смысле это утверждение вопросов не вызывает, то эпистемологически, как обоснование именно научности марксизма, вопросы появляются. Практика слишком размытое понятие — не любая практика является практикой научной.

Парадигма современной науки как рационалистической науки, базирующейся на экспериментальном исследовании повторяющихся явлений, развилась в XVII веке в работах Галилея, Декарта, Спинозы, Гоббса, Лейбница и Ньютона — для того, чтобы установить истину, нужно поставить эксперимент, дающий повторяющиеся результаты и подтвержденный независимыми исследователями. Физика (натуральная философия) была первой современной наукой, выделившейся из философии. А Галилей считается первым современным учёным. Физическая научная парадигма называется картезианской — в её основе лежит принцип радикального сомнения Декарта. Сразу же за успехами физики картезианство попытались применить и в социологии. Отметим вырастающие из философии Декарта материалистический монизм Б. Спинозы, механистический материализм Т. Гоббса и немецкую школу картезианства Г. Лейбница — создателей «социальной физики». Однако прямое применение научной парадигмы в социологии даже в XIX веке было ещё невозможным (принципиальная невозможность в социологии поставить эксперимент с точным повторением исходных условий, см. хотя бы Science vs. Humanity), а потому социальная физика была дискредитирована.

В результате Маркс с Энгельсом разработали собственную эпистемологию, не обращая внимания на эпистемологию, разработанную физиками.

В собрании сочинений Маркса-Энгельса Галилей упоминается 9 раз в томах 1 (с.37), 8 (с.490), 14 (с.205), 20 (с.408, 501, 509, 588), 41 (с.37) и 47 (с.420).

Декарт упоминается 33 раза в томах 2 (с.139-141, 144, 145, 147), 3 (с.160), 19 (с.202), 20 (с.19, 53, 59, 125, 348, 353, 367, 392, 400, 408—410, 438, 560, 561, 573, 593, 595), 21 (с.285, 286), 23 (с.401, 402), 31 (с.301), 33 (с.105), 35 (с.97), 37 (с.370), 40 (с.44) и 41 (с.169, 178).

Ньютон упоминается 36 раз в томах 1 (с.100, 599, 608), 2 (с.140), 3 (с.60), 9 (с.98), 14 (с.205), 19 (с.205, 207), 20 (с.12, 23, 24, 31, 348—351, 373 394, 509, 515, 520, 522, 525, 565, 573, 588, 589, 594, 603), 31 (с.124), 32 (с.228), 35 (с.94), 40 (с.601), 41 (с.38, 76), 47 (с.413, 416) и 49 (с.32).

Ни в одном из этих случаев Марксом и Энгельсом не анализируется разработка научного метода в работах Галилея, Декарта и Ньютона. Присущий же физикам стиль мышления однозначно характеризуется как метафизический, то есть, по мнению Ф. Энгельса, недостаточно теоретический. «Освобожденная от мистицизма диалектика становится абсолютной необходимостью для естествознания /…/ Философия мстит за себя задним числом естествознанию за то, что последнее покинуло ее», «современные естествоиспытатели /…/ являются полузнайками в области теории, в области того, что до сих пор называлось философией». Энгельс тут утверждает, что теорией занимаются не физики, а философы, физики же от философии и диалектики отказались. Физики на самом деле ещё со времен Декарта относились к диалектике весьма прохладно: «Философы также предполагают множество движений /…/ Подобным движениям они дают названия motus ad formam, motus ad calorem, motus ad quantitatem /…/ и тысячу других названий. Я же из всех этих движений знаю только одно, понять какое значительно легче, чем линии геометров. Это движение совершается таким образом, что тела переходят все из одного места в другое, последовательно занимая все пространство, находящееся между этими местами». Вспомните также гордое замечание Ньютона: «Гипотез не измышляю».

Разрабатывая свою эпистемологию, Маркс отталкивается не от научной эпистемологии, разработанной в физике, а от развития философии. Общая схема развития философии, приводящая к материализму, рисуется в «Святом семействе», а первым современным учёным Маркс считает Бэкона. Здесь Маркс диалектику и материализм противопоставляет теологии, спекуляции и метафизике: «наступлению на теологию снова, как и в XVIII веке, соответствовало наступление на спекулятивную метафизику и на всякую метафизику вообще. Она будет навсегда побеждена материализмом, достигшим теперь благодаря работе самой спекуляции своего завершения и совпадающим с гуманизмом». То есть Маркс в своём понимании научности отталкивался от «Нового органона» Ф. Бекона, дополняя метод Бекона диалектикой, как методом верификации сделанных на основе эмпирического материала выводов.

В дальнейших своих работах («Немецкая идеология» и «Нищета философии») Маркс не только разрабатывает принцип исторического материализма, обосновывает идею коммунизма и формулирует первые подходы к теории общественно-экономических формаций, но и вырабатывает принципы материалистической диалектики (переворот диалектики с головы на ноги) — создавая, тем самым, марксистский метод мышления. Отказ от средневековых идеалистических спекуляций выразился у Маркса-Энгельса в том, что они отказались от спекулятивности гегелевской диалектики: «Там, где прекращается спекулятивное мышление, — перед лицом действительной жизни, — там как раз и начинается действительная позитивная наука».

Наиболее полный эпистемологический труд марксизма — «Диалектика природы» Ф. Энгельса. Марксистский же метод мышления не был формально описан Марксом, его приходится извлекать из примеров практического применения этого метода, разбросанных в различных работах. Так полемика Ф. Энгельса с Дюрингом «превратилась в более или менее связное изложение диалектического метода и коммунистического мировоззрения, представляемых Марксом и мной, — изложение, охватывающее довольно много областей знания. Это наше миропонимание, впервые выступившее перед миром в „Нищете философии“ Маркса и в „Коммунистическом манифесте“, пережило более чем двадцатилетний инкубационный период, пока с появлением „Капитала“ оно не стало захватывать с возрастающей быстротой все более и более широкие круги». Борьба со спекулятивным мышлением как идеализмом выливается у Маркса в принцип неприменения диалектики для прогнозов. Когда Дюринг попытался с помощью диалектики получить абсурдные (с его точки зрения) результаты, чтобы опровергнуть Маркса от противного, Энгельс возразил на это как раз утверждением, что Маркс диалектику для прогнозов не применяет: «Таким образом, называя этот процесс отрицанием отрицания, Маркс и не помышляет о том, чтобы в этом видеть доказательство его исторической необходимости. Напротив: после того как он доказал исторически, что процесс этот отчасти уже действительно совершился, отчасти еще должен совершиться, только после этого Маркс характеризует его к тому же как такой процесс, который происходит по определенному диалектическому закону. Вот и все». Принцип неприменения диалектики для прогнозов стал в марксизме общепринятым, как это видно из замечания Э. Бернштейна: «Мне никогда не приходило в голову утверждать или предполагать, что Маркс и Энгельс когда-либо делали свои выводы относительно будущих событий или того или иного исхода событий, опираясь прямо на закон отрицания. Подобного детского отношения к предмету я бы не искал и у последнего клубного оратора, не говоря уже об авторах „Манифеста“».

Можно достаточно точно установить момент, начиная с которого Маркс с Энгельсом перестали применять гегелевскую идеалистическую диалектику и перешли к материалистической марксистской диалектике — «Принципы коммунизма» Ф. Энгельса написаны ещё в гегелевской диалектике, диалектическая аргументация явно видна и используется для обоснования сделанных выводов, Энгельс даже использует оборот «вполне убедительно доказано», а «Коммунистический манифест» написан уже в материалистической диалектике, диалектическая аргументация для обоснования выводов уже прямо не применяется, а описывается течение социальной материи, которое затем может быть уложено в диалектические зависимости.

Однако здесь возникает некоторый парадокс. Если настаивать на марксистском методе мышления, то есть не использовать диалектику для каких-либо прогнозов, и описывать уже только происшедшие исторические события, тогда полностью лишается обоснования концепция коммунизма. К идее коммунизма Маркс пришёл во время написания «Святого семейства», и там эта идея получила диалектическое обоснование в рамках гегелевской диалектики, которой в то время Маркс пользовался. Дальнейшую проработку идея коммунизма получила в работах «Немецкая идеология» и «Нищета философии», и опять же они написаны в рамках гегелевской диалектики, которой тогда Маркс ещё пользовался. Если же отказываться от гегелевской диалектики в пользу материалистической диалектики, то надо отбрасывать и это обоснование. Обосновать же идею коммунизма в рамках материалистической диалектики невозможно — поскольку нет пока ни одного эмпирического примера реального коммунизма, нет ни одного государства, где в результате пролетарской революции произошел бы переход к реальному коммунизму (пусть даже его несовершенной фазе). Попытка большевиков построить общество без эксплуатации так и не смогла воплотиться в реальность — Эксплуатация как ключевое имманентное явление Советского Союза, Фантастические взгляды Эпштейна Давида Берковича на понятие эксплуатация Коммунизм пока остается обществом полностью гипотетическим, а потому нуждается в своем обосновании какой-либо теоретической спекулятивной конструкцией — что полностью отрицается марксистским методом мышления.

Использование марксистами эпистемологии по Бекону (по Марксу) — вывод теоретических зависимостей из эмпирических фактов с использованием диалектики для верификации истинности вывода — привело к тому, что марксизм в ХХ веке утратил статус научности. В результате разработки к концу XIX века теории вероятностей и математической статистики и социология в ХХ веке стала подчиняться декартовой научной парадигме. С этой точки зрения научность по Бекону не является достаточной — научное знание основывается на принципе радикального сомнения Декарта. Мало вывести какие-либо общественные законы на основе изучения сколько угодно богатого эмпирического материала. Необходимо ещё, чтобы этот вывод был подтвержден в последующих наблюдениях, сделанных независимыми исследователями. С подтверждением же прогнозов у марксистов большие проблемы. Покажем это на примере партийных программ. Это тем более оправданно, что позволяет также оценить идею Маркса о сознательном формировании Истории.

Если в результате практической реализации марксизма возникает марксистская партия, как авангард революционного пролетариата, то следует ожидать, что программа этой партии будет вершиной марксизма, вершиной разработки непосредственных практических действий по достижению коммунизма. Существование марксистской партии в России отсчитывается от Второго съезда РСДРП, где была принята Программа, состоящая из программы-минимум и программы-максимум. Предполагалось, что программа-минимум будет выполняться до тех пор, пока не будет проведена буржуазная индустриализация, что сразу поставит практическую задачу социалистической революции и выполнения программы-максимум. Однако отдельные марксисты начали ставить это положение под сомнение сразу же после Февральской революции 1917 года. Несмотря на то, что буржуазная индустриализация в России пока что проведена не была (впоследствии индустриализацию пришлось проводить уже советскому правительству), Бухарин предлагал сразу переходить к программе-максимум. Ленин летом 1917 года не поддержал эту инициативу (он в это время делал множество оговорок, что план большевистской революции не означает введения социализма): «Тов. Бухарин говорит /…/ Я должен повторить то, что возражал ему, когда он в 1917 году летом предлагал откинуть программу-минимум и оставить только программу-максимум. Я тогда ответил „Не хвались, едучи на рать, а хвались, едучи с рати“. Когда мы завоюем власть, да немного подождем, тогда мы это сделаем. Мы власть завоевали, немножечко подождали, теперь я согласен это сделать»,. Таким образом уже в марте 1918 года всего через пять месяцев после захвата власти Ленин, не обращая внимания на объективные условия (отсутствие буржуазной индустриализации), предлагает переходить сразу к программе-максимум и инициирует принятие новой Программы РКП(б), считающейся второй программой партии, которую и принимают в 1919 году на Восьмом съезде. Эта программа развернуто описывала (ставила) задачи программы-максимум, программы построения коммунизма (социализма). Практическая реализация этой программы тут же выразилась в политике «военного коммунизма». Однако довольно быстро выявилась утопичность только что принятой Программы партии. Отмена рынка загоняла экономику в кризис. Кризис затронул самые широкие слои народа и стал причиной Тамбовского и Кронштадтского восстаний. В результате был введен НЭП. Новая политика полностью согласовывалась с только что отмененной программой-минимум Первой программы, но противоречила принятой Второй программе. То есть, вводя НЭП, Ленин фактически дезавуировал Вторую программу как утопическую. Утопичность Второй программы показательна и в другом отношении. Программа основывалась на идее диктатуры пролетариата, а потому декларировала, что именно профсоюзы «должны прийти к фактическому сосредоточению в своих руках всего управления всем народным хозяйством, как единым хозяйственным целым» — постольку, поскольку в это время все рабочие были членами того или иного профсоюза. Дискуссию о профсоюзах подняла платформа «рабочей оппозиции» Шляпникова. Подчеркнём — Шляпников настаивал просто на выполнении действующей программы партии. Однако Ленин громит эту позицию, а самого Шляпникова квалифицирует как анархо-синдикалиста. Таким образом утопичность Второй программы была зафиксирована самим Лениным.

Но так или иначе индустриализация в СССР прошла, хотя её и вынуждена была проводить не буржуазия до пролетарской революции как следовало бы из теории, а советское государство уже после революции. Таким образом назрел переход к программе максимум Программы РСДРП. Соответственно и КПСС принимает свою Третью программу на XXII съезде 1961 года. Программа предусматривала, что к 1980 году «будет создана материально-техническая база коммунизма, обеспечивающая изобилие материальных и культурных благ для всего населения; советское общество вплотную подойдет к осуществлению принципа распределения по потребностям». Программа, как известно, с треском провалилась, в СССР даже ходил анекдот, что в 1980 году вместо обещанного коммунизма в Москве провели олимпийские игры.

Наконец в 1986 году была принята новая редакция программы (фактически Четвёртая программа КПСС). Поскольку Третья программа провалилась, к 1980 году коммунизм построен не был, то в новой редакции выдвигалась доктрина «развитого социализма», который должен существовать длительное время. Однако через 5 лет СССР рухнул. Всё это как раз и стало основой сомнений в научном статусе марксизма.

Впрочем, впервые о том, что ленинизм не является научным (не является марксизмом, не является историческим материализмом) заявил ещё Плеханов весной 1917 года. История с партийными программами, что раз за разом проваливались или даже дезавуировались самими инициаторами принятия этих программ, просто лишний раз подчеркивает идеализм ленинизма. Об идеализме политики Советского Союза, когда не экономика была причиной политики, а экономика была подчинена политике, много раз говорилось во время Перестройки — это один из пунктов, вызывавших возмущение народных масс.

Если проанализировать основные прогнозы марксизма, то можно обнаружить, что примерно половина из них сбылись, а половина оказались ошибочными — Гипотезы и прогнозы марксизма. Подтверждение и опровержение. Таким образом тривиальный вывод (марксизм ошибочен) не совсем верен. Но и считать вполне успешной марксистскую теорию тоже оснований нет. Теория нуждается в доработке.

Всё это ставит под сомнение идею Маркса о том, что пролетариат, вооруженный научной теорией, может сознательно формировать историю. Безусловно, можно было бы говорить о таком формировании истории в случае, если бы пролетариат обладал вполне научной теорией, достаточно полно описывающей социальные процессы. Однако очевидно, что марксизм нуждается в доработках. Соответственно, если пытаться формировать историю, основываясь на марксизме как социологической теории, то возникнет много неучтенных эффектов, и результат значительно разойдётся с проектом. Крах СССР отчетливо об этом говорит. Если же полагать сознательным формированием истории любую попытку действовать в соответствии с какой-либо социальной теорией, тогда политику тиранов древнегреческих полисов тоже можно считать сознательным формированием истории — ведь они основывались на социальной теории Платона. Сознательно формировать историю можно основываясь не на любой социальной теории, а только лишь на вполне научной теории, из которой удалены все ошибочные положения, зачастую попадающие в такую теорию на этапе её формирования. И тут мы возвращаемся к различию научности по-Бэкону и научности по-Декарту. Мало вывести научное знание на основе многочисленного эмпирического материала, надо ещё доказать, что выведенное знание не является ложным — как раз об этом говорит принцип радикального сомнения Декарта. Именно для этого необходимо подтверждение выведенных зависимостей последующими наблюдениями независимыми исследователями. Множество реализованных в природе диалектических конструкций заведомо меньше множества мыслимых диалектических конструкций — именно поэтому диалектика и недостаточна для верификации выведенных законов.

Наиболее серьёзную критику марксизма дал ещё в 40-х годах ХХ века такой признанный методолог современной науки как Карл Поппер. Он приводит многочисленные примеры сбывшихся предсказаний К. Маркса. К.Поппер отмечает как осуществленные в современных западных странах большинство мер, которые Маркс считал первоочередными при социалистической революции. Из десяти требований выполнены — 2-е (высокий прогрессивный налог), 3-е (отмена права наследования), 6-е (централизация транспорта), 7-е (увеличение числа государственных фабрик), 10-е (общественное и бесплатное воспитание всех детей, устранение детского фабричного труда). Некоторые пункты этой программы, например 4-й, касающийся конфискации имущества мятежников, Поппер считает неважными, а некоторые нереализованными.

Как совершенно точное характеризует К.Поппер описание Марксом рекрутирования пролетариата из всех классов населения, марксов социологический анализ капитализма XIX века признается К.Поппером превосходным, отмечается глубокий социологический анализ социальных условий того времени, вполне обоснованный взгляд на промышленную революцию, значительное влияние теории Маркса на современную историю Европы, существование тенденции концентрации богатства, правильность марксовой теории эксплуатации, одной из величайших заслуг Маркса признается то, что он обратил внимание на экономический цикл как на серьезную социальную проблему и обосновал его с позиции теории стоимости, признается, что Маркс был прав, предсказывая быстрый конец «не ограниченного законодательного капитализма» и устойчивую тенденцию к росту производительности труда. Более того, только марксистская теория предсказала некоторые явления — например, крах не ограниченного законодательно капитализма в результате классовой борьбы. Тем не менее делается вывод о ненаучности марксизма. По мнению Поппера причиной сбывшихся прогнозов являются субъективные усилия самих марксистов. Объективных же законов, лежащих в основе марксизма, просто не существует. Поппер критикует марксизм как раз с позиции декартовой научной парадигмы и современных принципов научности.

Однако большинство марксистов критику Поппера просто игнорируют, объявляя его представителем «буржуазной» науки. Крайне редко какой-либо из марксистских теоретиков пытается ответить на критику Поппера. Так один из основателей постсоветской школы критического марксизма А. В. Бузгалин решил на эту критику ответить — Анти-Popper: Социальное освобождение и его друзья. Однако свой ответ на критику Поппера Бузгалин даёт с позиции научности по-Бекону и марксистского метода мышления. То есть он просто не понял сути критики Поппера, как, впрочем, и большинство марксистов. Именно поэтому критика Поппера марксистами чаще всего игнорируется. В то же время критика Поппера довольно тенденциозна и на неё вполне можно ответить в соответствии с современными принципами научности.

Отечественные марксисты полагают марксистскую теорию вполне подтвержденной фактом Октябрьской революции и дальнейшим строительством социалистического СССР. Что нельзя квалифицировать иначе как недоразумение. Что именно подтверждала русская революция? Реализацией какого именно прогноза она была? Что говорили Маркс и Энгельс о возможности пролетарской революции в России начала ХХ века?

Начнём с того, что Маркс предсказывал не революцию в России, а мировую революцию, которая должна была произойти по крайней мере в ряде наиболее развитых стран одновременно. Такой революции при его жизни не произошло. Ф. Энгельс полагал одним из главных препятствий на пути такой революции режим царской власти в России — ещё со времён, когда русские войска помогли задушить революцию в Австро-Венгрии в 1848 году: «Падение русского царизма, уничтожение Российской империи является, стало быть, одним из первых условий окончательной победы немецкого пролетариата». Поэтому русскую революцию ждали, хотя и не прогнозировали точный ее момент. Но какую революцию? Буржуазную, свержение монархии. О социалистической революции речь не шла.

Впрочем, русские революционеры (народники) хотели устроить и социалистическую революцию. И Вера Засулич задала Марксу прямой вопрос — возможно ли это? Маркс отделался замечанием, что его теория создана на материале Европы, а потому применима только к странам Западной Европы, к которым Россия не относится. Впрочем, в черновиках письма Засулич Маркс пишет, что социалистическая революция в России возможна, если ранее произойдёт революция в Европе и можно будет опереться в построении социализма в России на экономический базис Европы — ну примерно как в СССР развивали экономику среднеазиатских республик с опорой на экономику РСФСР. В текст самого письма эта аргументация не вошла, но в том же 1882 году в предисловии к русскому изданию «Коммунистического манифеста» в переводе Плеханова говорилось: «Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе. /…/ Но рядом с быстро развивающейся капиталистической горячкой и только теперь образующейся буржуазной земельной собственностью мы находим в России большую половину земли в общинном владении крестьян. Спрашивается теперь: может ли русская община — эта, правда, сильно уже разрушенная форма первобытного общего владения землей — непосредственно перейти в высшую, коммунистическую форму общего владения? Или, напротив, она должна пережить сначала тот же процесс разложения, который присущ историческому развитию Запада? Единственно возможный в настоящее время ответ на этот вопрос заключается в следующем. Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития». И это позднее повторил Ф. Энгельс в послесловии к работе «О социальном вопросе в России».

На выполнение этого граничного условия возможности успешной социалистической революции в России и нацелился Ленин в 1917 году, когда выдвинул план революции (апрельские тезисы). Ленин, во-первых, собирался русской революцией инициировать революцию в Европе (мировую революцию), а, во-вторых, делал множество оговорок, что не собирается немедленно вводить социализм: «Меня обвиняют в том, что я употребил в настоящий момент слово, наиболее пугающее капиталистов, так как они стали комментировать его, как желание непосредственного введения социализма. Но я его употребил лишь в смысле замены старых органов новыми, пролетарскими», «Советы Рабочих и Солдатских Депутатов должны взять власть не для /…/ непосредственного перехода к социализму. Этого быть не может». «Не „введение“ социализма, как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны СРД за общественным производством и распределением продуктов». «Пролетариат России, действующий в одной из самых отсталых стран в Европе, среди массы мелкокрестьянского населения, не может задаваться целью немедленного осуществления социалистического преобразования».

Мировой революции Ленин ждал до самой своей смерти, вот его замечание 1923 года: «На этом доверии, однако, продержаться нам вплоть до победы социалистической революции в более развитых странах нелегко, потому что мелкое и мельчайшее крестьянство, особенно при нэпе, держится по экономической необходимости на крайне низком уровне производительности труда». Но, как известно, революции в наиболее развитых странах Запада не произошло до сих пор, то есть граничное условие возможности построения в России социализма так никогда не было выполнено. А потому распад СССР (крах «социалистического эксперимента большевиков») никак не может служить аргументом против научности марксизма. Скорее это аргумент в пользу научности марксизма, но, разумеется, научности марксизма, а не марксизма-ленинизма.

К концу XIX столетия наметилось расхождение теоретических прогнозов Маркса-Энгельса с текущими событиями. Э. Бернштейн предложил свое решение возникшей проблемы, получившее впоследствии название ревизионизма. В споре с ним В. Ленин выдвинул Теорию империализма. В отличие от довольно существенных изменений теории, предложенных Бернштейном, ленинские корректировки можно назвать косметическими. Собственно говоря, Ленин и сам так считал, постоянно подчеркивая, что он неукоснительно следует ортодоксальной теории Маркса.

Когда в науке появляются несколько конкурирующих теорий, которые описывают одно и то же явление, то обычно ставится проверочный эксперимент, проверяющий предсказания этих теорий, и на его основе делается вывод — какая из теорий лучше описывает реальность (другие теории отбрасываются). Так наблюдение солнечного затмения 1919 года позволило физикам сделать окончательный выбор в пользу теории гравитации Эйнштейна.

Теории империализма и ревизионизма как раз делали прогноз текущего развития, но их предсказания существенно различались, так что в этом случае уместно применить метод конкуренции прогнозов, чтобы определить — какая из этих теорий ложная.

Бернштейн утверждал, что коммунистическая революция (отмена рыночного оборота) в ближайшее время невозможна, поскольку имеющееся разделение труда не позволит ввести тотальное планирование и плановое распределение, то есть потребуется сохранить рыночную экономику даже в случае взятия власти пролетариатом. Поэтому он предлагал снять лозунг революции и сконцентрироваться на парламентской борьбе, увеличении количества пролетарских депутатов и улучшении жизненных условий пролетариата.

Ленин отмечал неравномерность развития капитализма, характеризовал империализм как высшую стадию капитализма, как монополистический, загнивающий капитализм, канун мировой социалистической революции. Поэтому, когда в России началась буржуазная революция (Февральская), Ленин взял курс на Октябрьскую революцию — чтобы инициировать мировую (европейскую) социалистическую революцию. Необходимо подчеркнуть, что марксизм предсказывал не вообще революцию (политическую), а революцию победоносную (социальную) — поскольку социальный переворот не произойдет, если политическая революция потерпит поражение. Например, факт политического восстания и кратковременного захвата власти Парижской коммуной не привел к переходу от капитализма к социализму, поскольку Коммуна потерпела поражение.

Канун мировой революции, предсказанный Лениным, длится вот уже более 100 лет. В то же время стихийное (материалистическое) развитие наиболее развитых европейских стран в ХХ веке проходило в общем в соответствии с идеями Бернштейна. Если следовать методике конкуренции гипотез, надлежит сделать вывод о ложности ленинизма. Однако большинство марксистов продолжают исходить из ленинизма. Советский Союз продолжает считаться вершиной марксизма, хотя споры о том — А был ли всё-таки в СССР построен социализм? — не утихают. Именно это и создаёт имеющийся кризис марксизма. О том, что в СССР существовала не социалистическая формация, а формация бюрократическая, возникшая в результате искажения марксизма, пишет к примеру Г.Водолазов. О необходимости корректировки пятичленки пишет А. Мальцев.